ц

какое-то время назад я перестала чувствовать себя целым человеком, кто-то как будто отобрал у меня треть меня и еще каждый день своим молчанием забирает понемногу. и почти за любое слово, осторожно и взвешенно брошенное в стену молчания и информационной пустоты, молчаливо заставляет чувствовать себя виноватой.

я знаю этого человека очень хорошо. или наоборот, не знаю вообще. хотя скорее первое. люди проще, чем могут показаться. особенно если тебя с теми людьми действительно что-то связывает. а нас связывает, и этого нельзя отрицать. музыка.

но ладно бы в одном месте отрубить от меня треть, но нет, это такое чувство, как будто у меня из разных частей вырезано по куску, я теперь вся в дырах. снова. для меня, самодостаточного в доску человека, это прямо-таки противоестественно и унизительно.

вещи, которых мне бы никогда больше не хотелось совершать в жизни:

1. еще хотя бы раз так привязываться к человеку. это никакое не счастье, ни в каком случае, ни в какой ситуации. или же за минуту счастья ты потом будешь платить ночами, похожими на муки ада. или - что еще в разы хуже - будешь ходить и действовать и выглядеть как нормальный живой человек, но, заглядывая в себя, неминуемо наткнешься на муть. неприятный такой осадок. вроде почти и незаметный, но такой неприятный, что и в себя заглядывать вообще перехочется, что захочется от себя убежать куда подальше и не возвращаться никогда. это мучительно и унизительно. и даже если от человека будет отдача, даже если она будет велика, ее все равно всегда будет недостаточно. зачем мучить себя и того гипотетического человека. лучше этого вообще избегать.

2. никогда не буду дружить с парами. ну, то есть если люди встречаются, люди вместе, а ты с ними обоими дружишь. потому что когда эти мудаки поссорятся, мирить их - это ад. никакого такта и никакой чуткости не хватит, потому что обоих будет жалко, а восстановить справедливость все-таки надо. да и вообще своему желанию вмешаться в отношения двух других людей я говорю категоричное НЕТ.

все, что я говорю, всегда так стройно и логично, аж сама не налюбуюсь. но, посудите сами. на деле это приводит меня лишь к тому, что я хочу делиться своими мыслями с людьми (хотя, всего с одним конкретным человеком. ну с двумя, ладно), а делюсь ими с пустотой. 



(C)

Dog thinks:
“They love me, they feed me, they care for me. May be they are gods?”
Cat thinks:
“They love me, they feed me, they care for me. May be I am a god?”

Зверь сидит перед зеркалом в светлой комнате и задумчиво смотрит себе в глаза. Глаза у зверя жёлтые, большие, блестящие, смотреть в них интересно – как будто в небо смотришь или в глубокий колодец: темно, недвижимо, что-то там творится, и ты вот-вот различишь что именно. Но опять звонит телефон, и ты не различаешь. Потом вернешься, всмотришься и обязательно различишь.

Зверь окунает свой пушистый хвост в синие чернила и рисует на стене небо. Небо разводами стекает на пол, пачкает плинтус и ковер. Небо на стене похоже на дождь, потолок – на тучи, все остальное (стол, диван, телевизор) на город (особенно телевизор). Зверь возит по черным чернилам хвостом, подрисовывает птиц на небе широкими мазками – птицы получаются размытыми и неясными, как мысли Зверя. Он смотрит на картину, грызет кончик хвоста, принюхивается к небу и вдруг вприпрыжку убегает в ванну – мыть испачканную мордочку.
Стена остается.

Зверь гоняет по полу клубок ярких желтых нитей, запутывается в нем, катается по полу, собирая в паутинку множество мелких предметов – колпачок от ручки, кусочек скотча, обрывок письма, перышко из подушки, бубенчик. Замирает. Лежит на спине, растопырив лапы, а на лапах нитки сетью, а в сети все собранные по полу вещицы. По эту сторону ниток звериные жёлтые глаза, по ту сторону - небо с облаками. Красиво. Как судьба чья-нибудь с разными людьми в ней.
Главное – не думать о том, как выпутываться будешь.

Зверь мягко крадется на мягких лапах по темному коридору. Из приоткрытой кухонной двери на пол падает узкая полоска лунного света. В этой полоске клубится серебристая пыль. Зверь подходит к самой черте между светом и темнотой, просовывает нос в полоску. Нюхает. Высовывает нос обратно и нюхает еще раз. Зверь ищет разницу между запахом света и запахом темноты.
Кончик хвоста Зверя чуть заметно дрожит.

Зверь свернулся калачиком на диване и смотрит сон. Во сне у зверя светит солнце и летает бабочка. У бабочки есть крылья, а у зверя – нет. Он разбегается, прыгает, взмахивает лапой, бабочка уворачивается и там, где она раньше была, на краткий миг ничего нет, кроме воздуха – и зверь видит луг, весь в васильках, сбегающий вниз, к реке, яркие блики солнечных зайчиков на воде, домики с красными черепичными крышами… Зверь приземляется на лапы и возбужденно облизывается.
И прыгает еще раз, чтоб разглядеть получше.



(C)

Андрею повезло – он почувствовал, что заболевает, рано утром, когда, еще толком не проснувшись, садился в машину. Он должен был ехать на склад в Купавну и накануне взял у врача на работе справку. Без справки он бы не выбрался из Москвы. Без справки он, скорее всего, был бы уже мертв.

В Москве заболевший птичьим гриппом мог продержаться два-три дня. Потом его, как правило, убивали. Сама болезнь продолжалось обычно около недели, но умереть естественной смертью – если такую смерть можно назвать естественной – удавалось немногим. Симптомы птичьего гриппа были слишком заметны: подпрыгивающая походка, особая манера держать голову, перья, которые росли на месте постепенно выпадавших волос. Увеличивалось сердце, учащался пульс, притуплялись обоняние и осязание. К концу недели изменялся голосовой аппарат. Обычно первый же прохожий, увидевший человека с такими симптомами, вызывал «птицеловов» - самозваных санитаров, которые патрулировали город и уничтожали переносчиков заразы. Они расстреливали «птицу» на месте и сжигали тело. Или просто сжигали тело.

На дорогах, особенно при въезде в подмосковные города, тоже стояли посты "птицеловов". Андрей продолжал ехать, пока еще мог скрывать симптомы гриппа. Сначала по шоссе, потом по каким-то проселкам. В конце концов, он бросил машину и уже несколько дней шел пешком, стараясь никому не попадаться на глаза: после начала эпидемии даже здоровому человеку было опасно передвигаться в одиночку. "Птицеловы", бандиты, дезертировавшие солдаты – большой разницы, кто тебя убьет, не было. Несколько раз Андрея спасали только обострившиеся зрение и слух.

В Москве происходило то же самое. Милиция не вмешивалась. В городе вообще стало гораздо меньше милиционеров – многие давно сбежали из Москвы. Те, кто не уехал, стояли вместе с военными в оцеплении на «карантинах» – вокруг домов, где были обнаружен инфицированные. Если кто-то из жильцов заболевал, из дома больше никого не выпускали. Привозили несколько ящиков консервов, сваливали их в подъезде, а в любого, кто пытался выбраться на улицу, стреляли без предупреждения. Через некоторое время инфекция распространялась по всему дому. Если соседи находили "птицу" раньше, чем власти, его, как правило, убивали, а труп выбрасывали где-нибудь в соседнем дворе. Жены убивали мужей, дети – родителей. Иногда выяснялось, что убитый болел чем-то другим.

С начала эпидемии в Москве погибло около миллиона человек. От птичьего гриппа умерло не больше половины. Кто-то погиб в "карантинах" – умер от голода и покончил с собой, – кто-то показался подозрительным "птицеловам". Китайцев и вьетнамцев убивали просто так. Черкизовский рынок и несколько общежитий сожгли еще в первые дни. Пытались зачем-то взорвать даже памятник Хо Ши Мину, но не получилось. Он продолжал стоять – покосившийся, покрытый копотью и с белыми крыльями от детского костюма ангела, которые кто-то прикрепил ему к спине.

У больных птичьим гриппом не было крыльев на спине. Крыльями должны были стать руки, на которых появлялись перья, но летать "птицы" не могли – не успевала развиться мускулатура. И все равно они прыгали – с крыш, обрывов, мостов, высоких деревьев. Это было единственной причиной смерти инфицированных. К концу седьмого дня у них оставалось только одно желание – летать. Больного можно было связать или запереть в комнате без окон – тогда он умирал от разрыва сердца. Лекарства от птичьего гриппа до сих пор не нашли. Правда, президент чуть ли не каждый день рассказывал в новостях, будто вакцина уже почти готова и эпидемия закончится со дня на день, но ему мало кто верил. Гораздо больше верили слухам про тех, кому удалось полететь. Говорили, что их уже около сотни. Говорили, что у них целое гнездовье где-то под Вологдой. Говорили, что они могут научить летать.

Туда, под Вологду, Андрей пробирался уже седьмые сутки. Судя по всему, у него оставаось всего несколько часов: перья были уже по всему телу, а когда он пробовал говорить сам с собой, из горла вырывался невнятный клекот. Хотелось летать. Очень хотелось летать. Нужно было летать. Ни о чем другом Андрей думать не мог. Последние километры он шел на четвереньках – чтобы не видеть небо. Перья волочились по грязи, сердце больно билось о ребра, а он повторял про себя: "Скоро все закончится. Скоро все закончится." Андрей не видел, что он уже ползет вдоль дороги, что рядом тормозит военный уазик, из которого выпрыгивают и бегут к нему люди в белых халатах. Его перевернули на спину и, крепко держа за руки и за ноги, вкололи что-то в вену. Бородатый врач кричал Андрею в лицо: "Ты слышишь меня? Сышишь меня! Это вакцина! Это вакцина! Она начнет действовать через пару часов! Ты слышишь меня? Потерпи – ты будешь жить!" Андрей не слышал его. Он смотрел, как за спиной врача из-за деревьев поднимаются в воздух огромные птицы и, построившись клином, летят на юг. Сотни, тысячи, десятки тысяч птиц. И тогда Андрей закричал. Он кричал, когда его клали на носилки, когда его несли в машину, когда его везли в Москву. А когда Андрей перестал кричать, ему уже было все равно.



(C)

Расскажу я вам, как собаки сотворили человека. В раю все звери мирно и счастливо рождались, жили, умирали и только одни собаки чем дальше, тем были всё печальней. И спросил господь бог собак: "Почему вы печальны, когда все звери радуются?" И ответила самая старая собака: "Видишь ли, господи, остальные звери всем довольны, ничего им не нужно; а у нас, собак, в голове - кусок разума, и мы через это знаем, что есть что-то выше нас, есть ты. И ко всему-то мы можем принюхаться, только к тебе не можем; и в этом у нас, собак, нехватка. Поэтому просим тебя, господи, утоли нашу печаль, дай нам какого-нибудь бога, к оторому нам принюхаться было можно". Улыбнулся господь бог и сказал:"Принесите мне костей; я сотворю вам бога, к которому можно будет принюхиваться". И побежали собаки в разные стороны, и принесла каждая из них по кости: которая львиную, которая лошадиную, которая верблюжью, которая кошачью, - словом, от всех зверей. Только собачьей кости ни одна не принесла: потому что ни одна собака ни до мяса собачьего, ни до собачьей кости не дотронется. И набралась тех костей
огромная груда, и сделал из них господь бог человека, чтоб у собак свой бог был, к которому можно принюхиваться. И оттого что человек сделан из костей всех зверей, кроме собаки, у него и свойства всех зверей: сила льва, трудолюбие верблюда, коварство кошки, великодушие коня; только собачьей верности, только ее одной нету!..