На двадцать пятом

Если хочешь,
Можешь ты дождаться
Счастья в жизни
Лет так через двадцать…

Пропаганда «Я рисую белым мелом»

…На двадцать пятом километре он рванул за убежавшим шведом сокращать почти полуминутное отставание. Других вариантов не было - или рисковать или становиться одним из неудачников гонки. Он нёсся в подъём, постепенно приближаясь к лидеру, и не видел, что происходит за спиной. Учащённый пульс, отличающийся от всего пелотона ритм движений, гримаса на лице. Сначала за ним уцепился Хелльнер - лыжа в лыжу - он сразу же подхватил это ускорение; потом его удалось сбросить, создав небольшой просвет, но на последнем круге в преследовании снова участвовали несколько человек. Борьба за медали грозилась быть нешуточной.
Последние километры он терпел, стиснув зубы - отсидевшиеся за его спиной соперники выглядели свежее. Отстал от основной группы первые претендент на победу, а он по-прежнему за неё боролся, из последних сил вспахивая лыжами канадский снег. Он пошёл ва-банк, выходя вперёд и возглавляя гонку. Летел к финишу на морально-волевых, но на последнем повороте мимо него промахнули три вихря: два белых и один чёрный. Оставались считанные метры. Достать… Достать… Достать… Не получалось. Дыхание сбивалось, мышцы отказывались работать так, как надо. Всё ушло на погоню, на которую шедшие с ним в одной группе с радостью откликнулись, только вот помочь не предложили. В глазах темнело, он плохо помнил, как доехал до ленточки. Хелльнер. Ангерер. Олссон. Легков. Четвёртый. Второй год подряд четвёртый в главном дуатлоне сезона. Отдышавшись, он поднялся со снега, на который упал, и, продолжая сидеть на коленях, начинал понимать, что только что произошло. Для него померкло светящее прямо в глаза солнце, «почернел» канадский снег, для кого-то ставший золотым. К горлу подступали слёзы, он практически не сдерживался - нет, он просто не мог сдерживаться, не мог больше держать всё в себе, да и смысла продолжать строить из себя хладнокровного и бесчувственного не было. Его старт проигран, его Олимпиада - тоже...

Спустя год «рвать» на двадцать пятом было уже бессмысленно. Бессмысленно рвать, бессмысленно уходить, бессмысленно догонять или работать. Просто доехать, всё. А он - догонял. Догонял, надрезая укатанный снег, сжимая зубы и пытаясь в сотый раз не спрашивать у неба, почему. Небо не знало ответа на этот вопрос, который за него в это время задавали другие. Не знала и лыжня, которая везде разная, но, кажется, переходящая из трассы в трассу. Знала только старуха-Судьба, но она молчала, пряча усмешку и сжимая в костлявой руке свиток с его именем и с этим ответом. Она всегда выбирала таких, как он. И он точно знал, что если должно из всего пелотона кому-то не повезти - это будет он, потому что он чем-то не угодил ей. Или, наоборот, слишком угодил… Но не повезти может один раз, может два, а когда уже даже не три, а больше… Да и за чёрной полосой всегда следует белая. У него белых нет, а если и случаются - то мимолётные, незначительные, не столь важные. И тогда он улыбается. Редко. Но снег сразу становится кристально белым, лыжня - невероятно лёгкой, небо успокаивается, словно не веря. И лишь Судьба сжимает крепче пергамент с его историей - она забылась и ослабила хватку. А он снова мрачнеет.
С тяжёлым сердцем он пересечёт финишную черту девятнадцатым. Сам не зная, в какой по счёту раз - упадёт на снег, отбросив в сторону лыжи; и, скрывая под стёклами очков наполненные болью глаза, будет смотреть вдаль, в известную ему одному, свою, персональную вечность. Увидит там этот знакомый небольшой угловатый силуэт - Судьбу - которая дразняще махнёт рукой, словно зазывая. И он поднимется на ноги, чтобы пойти навстречу новым разочарованиям. А вдруг она смилостивится… Не зря же выбрала именно его.