Юлиус Эвола. Арийская доктрина борьбы и победы

Характерными чертами Заката Запада, согласно принятой концепции критики западной цивилизации, являются: во-первых - патологическое развитие всего, что является действием; во-вторых - обесценивание таких понятий, как внутреннее самопознание и созерцание.
Эта критика не подразумевает под познанием рационализм, интеллектуализм или иное пустословие; не понимает под созерцанием бегство от мира, отречение от него или превратно понятое монашеское уединение. Напротив, внутреннее познание и созерцание предстают здесь, как наиболее естественные и подходящие человеку формы причастности к сверхприродной, сверхчеловеческой и сверхрациональной реальности. И, несмотря на это пояснение, в основе вышеописанной концепции содержится неприемлемый для нас посыл. А именно: фактически молчаливо предполагается, что всякое действие в материальном мире ограничено, и что высший, духовный мир достигается иными, не связанными с действием, средствами.
В этой идее легко прослеживается влияние определенной жизненной установки, полностью чуждой духу арийской расы, но которая, без сомнения, уже настолько прочно укоренилась в мышлении христианского Запада, что в той же форме прослеживается в имперской концепции Данте. Древние арии не противопоставляли действие и созерцание - это были лишь разные определения акта духовной реализации. Иначе говоря, они полагали, что человек способен преодолеть свою личную условность не только созерцанием, но и действием.
Если мы абстрагируемся от этой идеи, станет понятно, что характер прогрессирующего упадка западной цивилизации необходимо интерпретировать иначе. Традиция действия характерна для арийцев Запада, но она быстро приходит в упадок. Теперь здесь признается и пользуется уважением исключительно секуляризованное и материализованное действие, отчужденное от любых форм взаимодействия с трансцендентным - профаническое действие, которое фатальным образом должно выродиться в лихорадочную одержимость действием ради действия; т.е. действие, привязанное исключительно к обстоятельствам, порожденным текущим моментом. Такому, выродившемуся действию в современном мире уже не соответствуют аскетические и подлинно созерцательные ценности, но лишь некая неясная культура и бесцветная, общепринятая вера. Такова наша точка зрения на ситуацию, сложившуюся сегодня на Западе.
Если "возврат к истокам" является основной идеей всего сегодняшнего движения обновления, значит, в качестве наиважнейшей задачи необходимо рассматривать сознательное возвращение к осознанию примордиальной арийской концепции действия. Эта концепция должна оказать преобразующее воздействие и пробудить дремлющие жизненные силы в новом человеке благородной расы. Мы хотели бы здесь и сейчас совершить небольшой аргументированный экскурс во вселенную мышления примордиального арийского мира с целью вновь извлечь на свет некоторые фундаментальные элементы нашей общей традиции, уделив особое внимание арийскому пониманию войны, борьбы и победы.

Естественно, что для древнего арийского воина война как таковая означала вечное сражение между метафизическими силами. С одной стороны - светлое олимпийское начало, солярная и ураническая реальность; с другой - жестокое насилие титано-теллурического начала, варварского в классическом смысле этого слова и феминно-демонического. Находя свое выражение в тысячах образах, тема этого метафизическое противостояние присутствует во всех традициях арийского корня. Всякое сражение на материальном уровне рассматривалось, в большей или меньшей степени, как эпизод такого высшего противостояния. И поскольку арийство считало себя войском олимпийского начала, сегодня необходимо вновь стать на путь древних ариев; и с этих позиций рассматривать не только право ариев на власть как в высшей степени законное, но и саму имперскую концепцию, чья анти-секулярная суть очевидна.
Согласно представлениям такого традиционного мира вся реальность становилась символом. Это справедливо и для войны, рассматриваемой с субъективной и внутренней точки зрения. Таким образом, война и путь к божественному могут стать едины.
Важнейшие свидетельства, оставленные различными нордическо-германскими традициями, всем нам хорошо известны. Тем не менее следует отметить, что эти традиции в том виде, в котором они до нас дошли, фрагментарны и смешаны; слишком часто они представляют собой самые высокие арийские примордиальные традиции, низведенные до народных суеверий. Но это не помешает нам выделить некоторые важные моменты.

Прежде всего, как всем нам известно, "Вальгалла" является столицей небесного бессмертия, предназначенной в первую очередь для героев, павших на поле боя. Владыка этих мест, Один-Вотан, представлен в "Саге об Инглингах" как тот, кто своей символической жертвой на космическом древе Иггдрасиль указал воинам путь, ведущий к божественным чертогам, обители вечной жизни. В соответствии с этой традицией, фактически ни один ритуал или жертвоприношение не были столь любезны высшему божеству, ни одно усилие не давало более сладостных неземных плодов, как жертва собственной жизни на поле боя. Более того, за темной символикой "Дикой охоты" (2) также сокрыт следующий фундаментальный смысл: посредством воинов, которые, погибая, приносят таким образом жертвы Одину, создаются те самые отряды, что понадобятся богу в последней решающей битве Рагнарек , т.е. в битве против фатальных "сумерек богов", которые угрожают миру с древнейших времен. Здесь ясно прослеживается подлинно арийский мотив метафизической борьбы. В "Эдде" сказано буквально следующее: "Великое множество там [в Вальгалле] народу, а будет и того больше, хоть и этого покажется мало, когда придет Волк." (3) Волк здесь выступает образом темных и диких сил, которые мир Асов сумел подчинить.
Арио-иранская концепция Митры, "воина, который никогда не спит" является, по сути, выражением той же самой концепции. Митра - это тот, кто во главе Фраваши и своих верных соратников бьется против врагов арийского бога света. Чуть позже мы еще вернемся к Фраваши и выявим их прямую взаимосвязь с Валькириями нордической традиции. С другой стороны мы попытаемся также раскрыть смысл "священной войны" путем сопоставления с другими традициями.
Не стоит удивляться, если в этой связи мы, прежде всего, обратимся к исламской традиции. Исламская традиция займет здесь место традиции арио-иранской. Концепция "священной войны" и, по меньшей мере, в том, что касается исследуемых здесь идей, пришла к арабским племенам из вселенной иранской мысли. Таким образом, в исламской традиции присутствует элемент некоего позднейшего возрождения примордиальной арийской традиции, и с этой точки зрения она может быть несомненно нами использована.
Предполагается, что в этой традиции различают, по сути, две "священные войны", а именно - "великую" и "малую" священную войну. Такое различие базируется на словах Пророка, который по возвращении из военного похода сказал: " Мы вернулись с малой священной войны на великую священную войну" . В данном контексте великая священная война имеет духовный статус. Малая же священная война, напротив, является борьбой физической, материальной - войной, проходящей во внешнем мире. Великая священная война - это борьба человека со своими собственными врагами, с теми, что пребывают в нем самом . Точнее, это борьба сверхчеловеческого элемента в человеке со всем инстинктивным, привязанным к страстям, хаотичным, подчиненным силам природы. В точности та же идея присутствует в "Бхагавад-Гите", этом великом древнем трактате арийской воинской мудрости: "Познав То, что выше разума, покорив низшее "я" высшим "Я", порази, о могучерукий, труднопобедимого врага в образе вожделения." (4) Обязательным условием для внутреннего освобождения является полное и окончательное уничтожение противника.
В контексте героической традиции такая малая священная война, т.е. война как внешняя борьба, служит исключительно средством для реализации войны великой. По этой причине в текстах "священная война" и "путь к Богу" зачастую являются синонимами. Так, например, в Коране читаем: " Пycть жe cpaжaютcя нa пyти Aллaxa" - т.е. на Священной Войне - "тe, кoтopыe пoкyпaют зa ближaйшyю жизнь бyдyщyю! И ecли ктo cpaжaeтcя нa пyти Aллaxa и бyдeт yбит или пoбeдит, Mы дaдим eмy вeликyю нaгpaдy." (5) И далее: "A y тex, кoтopыe yбиты нa пyти Aллaxa, - никoгдa Oн нe coбьeт c пyти иx дeяний: Oн пoвeдeт иx и coxpaнит в пopядкe иx cocтoяниe и ввeдeт иx в paй, кoтopый Oн дaл им yзнaть." (6) Здесь присутствует аллюзия на физическую смерть на поле боя, на "mors triumphalis" (победоносную смерть); что находит свое точное соответствие во всех классических традициях. Та же самая доктрина также, в любом случае, может быть истолкована в символическом смысле. Тот, кто на "малой войне" переживает "великую священную войну" рождает в себе силу, которая готовит его к преодолению кризиса смерти. Но точно так же, не умирая физически, возможно посредством аскезы Действия и Сражения, пережить опыт смерти; одержать внутреннюю победу и обрести "больше чем просто жизнь". В эзотерическом толковании "Рай", "Царствие Небесное" и сходные выражения являются не более чем символами и формулировками, придуманными для простых людей, чтобы описать состояния трансцендентного просветления на более высоком чем жизнь и смерть уровне.
Этими соображениями стоит руководствоваться как предпосылкой, чтобы вновь обрести идеи, скрытые за внешним аспектом Христианства, к которому героическая северо-западная традиция была вынуждена их приспособить во времена Крестовых походов, дабы иметь возможность их внешнего выражения. В средневековых крестовых походах за "освобождение Храма" и "завоевание Святой Земли" в большей степени, чем это обычно представляют (сегодня, да и вообще), присутствовали явные точки соприкосновения с арио-нордической традицией, в которой упоминается о мифическом Асгарде, далекой земле Асов и Героев, куда не торопится смерть и чьи обитатели обладают бессмертием и сверхчеловеческим покоем. Священная война предстает как война полностью духовная, вплоть до того, что может быть уподоблена пророчествам об "очищении огнем, подобным огню чистилища, перед смертью". "Есть ли большая слава, чем выйти из боя увенчанным лаврами? И великая слава завоевать венец бессмертия на поле боя!" - убеждает тамплиеров Бернар Клервосский.(7) Понятие "абсолютной славы", той, что согласно теологам присуща Богу, на высочайшем из небес (догмат об "in Excelsis Deo" ), также восходит к крестовым походам. Именно поэтому "Святой Иерусалим" предстает в своей двойственности: как град дольний и горний, а крестовый поход рассматривается как великое восхождение, ведущее прямо к бессмертию.
Различные военные превратности судьбы в крестовых походах сначала вызывали удивление, смущение и даже кризис веры, но в конце концов произвели благотворный эффект на идею "Священной войны", очистив ее от всего материалистического. Без сомнения, неудачу в Крестовом Походе можно сравнить с добродетелью, которую преследует злой рок; ценность этой неудачи могла быть понята и оценена по достоинству исключительно в ее связи с неземным путем. Таким образом, формировалось - по ту сторону победы или поражения - суждение о ценности духовного аспекта действия. Приходило понимание того, что Священная война имеет ценность сама по себе, вне зависимости от своего зримого материального исхода, как средство для достижения сверхчеловеческой реализации путем действенного принесения в жертву человеческого элемента.

Именно эта идея, возведенная до метафизического уровня, вновь встречается нам в уже упоминавшемся известном индо-арийском тексте - в "Бхагава-Гите" . Жалость и человеческие чувства, которые мешают воину Арджуне вступить в схватку с противником, расцениваются богом как "непонятные, недостойные ария […] ведущие не к небесам, а к бесчестию" (8). В наставлении воину говорится: "Или тебя убьют, и ты попадешь на небеса, или, победив, ты насладишься земным царством. Поэтому встань, о сын Кунти, и решайся на битву" (9). Внутреннее состояние, которое способно преобразить малую священную войну в великую, должно быть следующим: " …Полностью отдавшись действию" , - утверждает бог - "сосредоточив сознание на истинном "Я", освободившись от желаний, эгоизма и беспокойств, сражайся" (10). В таких недвусмысленных выражениях утверждается чистота действия, которое должно быть желанным само по себе, выше всех человеческих страстей и стремлений: "Считай, что на карту поставлены страдания, богатство или нищета, победа или поражение. Поэтому подготовься к сражению; так ты избегнешь греха" (11).
В качестве дополнительного метафизического обоснования, бог разъясняет различие между непреходящей абсолютной духовностью и иллюзорным существованием, включающим в себя телесное и человеческое. С одной стороны - метафизическая ирреальность того, что можно утратить (например, бренное тело и земную жизнь, которые преходящи), и осознание того, что потеря может стать обретением. С другой стороны - Арджуна, проходя через подобный опыт проявления мощи божественного начала, вплотную приближается к осознанию неодолимой силы трансцендентного. Перед величием этой силы всякая обусловленная форма бытия предстает отрицанием. Там, где это отрицание активно отрицается, т.е. там, где такая обусловленная форма бытия разрушена насилием или вывернута наизнанку, эта сила проявляется необычайно ярко. Обрести необходимую для героического преобразования личности энергию, можно поступая соответствующим образом: когда воин действует сообразно описанным выше чистоте и духу абсолюта, разрывая цепи человеческого, призывает божественное как метафизическую силу, принимает эту активную силу в себя, и обретает в ней исполнение своей мечты и освобождение. Яркое сравнение мы находим в другом тексте, относящемся к той же традиции: "Жизнь - как лук, душа - как стрела, абсолютный дух - как цель, которую должна поразить стрела. Соединитесь с этим великим духом, подобно стреле, вонзающейся в цель" (12).
Если мы сумеем увидеть здесь высочайшую форму духовной реализации через борьбу и героизм, тогда действительно становится важным, что это знание представлено в "Бхагавад-Гите" продолжением примордиального арийско-солярного наследия. В самом деле, оно было передано "Солнцем" первому законодателю ариев Ману; и затем хранилось длинной чередой царей-посвященных. За многие века эти знания были утрачены, однако божественное вновь открыло их, но не набожному жрецу, а представителю воинской знати - Арджуне.

Все, что мы рассматривали здесь до сих пор, также позволяет понять глубокий внутренний смысл, лежащий в основе всех классических, нордических традиций. Следует отметить, что в этих древних традициях с поразительным постоянством повторяются определенные символические образы: прежде всего образ души, как образ демона, двойника и духа; а также образы дионисийских присутствий, богини смерти и богини победы, которая часто представляется в виде богини битвы.
Чтобы яснее понять взаимосвязь между всеми этими сущностями, необходимо рассмотреть значения, которые обретает душа, будучи представлена в виде демона, духа или двойника. Люди древности символизировали посредством образа демона или своего двойника глубинную силу, которая является, так сказать, "жизнью жизни", поскольку управляет всеми процессами, как телесными, так и духовными, недоступными обычном сознанию, но которые, тем не менее, несомненно определяют бытие и судьбу индивидуума. Существует тесная связь между этими сущностями и мистическими силами расы и крови. Так, например, демон имеет во многих отношениях сходство с богами домашнего очага, мистическими сущностями рода или племени, о которых Макробий писал: "Это боги, которые поддерживают в нас жизнь. Они питают наше тело и направляют душу" . Таким образом, можно сказать, что между демоном и обыденным сознанием существует связь того же рода, что и между началом индивидуализирующим (individuante) и началом индивидуализированным (individuato) . Индивидуализирущее начало, согласно учениям древних, выступает как супра-индивидуальная сила и, следовательно, стоит выше рождения и смерти. Индивидуализированное начало - это сознание, обусловленное телом и внешним миром, уделом которого обычно является либо исчезновение, либо существование весьма эфемерное, свойственное миру теней. Примерно то же значение, что и образ демона, в нордической традиции имеет образ Валькирий. Этот образ во многих текстах сливается с образом фильгии(13), т.е. активной духовной сущности в человеке, обладающей способностью влиять на его судьбу. Подобно кинфильгии, валькирия (как и римские боги очага) - есть мистическая сила крови. То же относится и к фраваши арио-иранской традиции. Фраваши, как пишет один известный ориенталист, "это внутренняя сила каждого человека, которая поддерживает его с момента рождения и на протяжении всей жизни" . Наподобие римских богов очага, фраваши находятся в контакте с изначальными силами расы и в то же время являются, как и валькирии, основными богинями войны, дарующими удачу и победу.
Итак, что же общего между этой таинственной силой, которая представляет глубинную душу расы и трансцендентную сущность человека, и богинями войны - вот та взаимосвязь, которую нам следует понять и обсудить? Чтобы лучше уяснить этот момент, надо вспомнить, что у древних индо-германцев существовало представление о личном бессмертии, имеющим, так сказать, аристократическую, дифференцированную природу. Не все смогут избежать исчезновения, этого лемурического полусуществования, древними символическими образами которого были Гадес и Нифельхейм . Бессмертие - привилегия немногих; и, по представлениям ариев, оно уготовано в первую очередь героям. Бессмертие - и не (в качестве) тени, а (в качестве) полубога - удел только тех, кто своими деяниями на духовном поприще смог подняться с одного природного уровня до следующего. Здесь я, к сожалению, не могу привести доказательства в пользу следующего моего утверждения: фактически, подобные действия духа приводят к трансформации индивидуального "Я" нормального человеческого сознания в глубинную супра-человеческую, индивидуализирующую силу, которая находится по ту сторону рождения и смерти и которой, как уже отмечалось, соответствует понятие "демон"(14).
Но все же демон находится далеко за пределами всех конечных форм, в которых проявляется. И не только потому, что представляет собой примордиальную силу всей расы, но также из-за интенсивности своего проявления. Резкий переход от обычного сознания к силе, символизируемой демоном, приводит в конечном итоге к разрушительному кризису, схожему с ударом молнии и вызываемому слишком высоким для человека напряжением. Таким образом, можно предположить, что в исключительных условиях демон также может проявиться в индивидууме и заставить его пережить некое подобие опыта деструктивного трансцендентного перехода: в этом случае будет иметь место нечто подобное активному опыту смерти . Второе соответствие здесь проявляется особенно четко: образ двойника или демона из мифов древности сливается с божеством смерти. В древней нордической традиции воин видит (vede) свою собственную валькирию непосредственно в момент смерти, или смертельной опасности.

Пойдем дальше. В религиозной аскезе умерщвление плоти, отказ от своего "я", напряженное ощущение своей беззащитности перед Богом - основные средства, посредством которых пытаются вызвать вышеуказанный кризис и успешно преодолеть его. Всем известны такие выражения, как "мистическая смерть" или "темная ночь души" и т.д. и т.п., обозначающие подобное состояние. С другой стороны, в рамках героической традиции путь к той же цели представлен активным напряжением, дионисийским высвобождением элемента действия. Возьмем, к примеру, на более низком уровне соответствующей феноменологии танец , который используется как священная техника эвокации глубинных сил через экстаз души. В жизнь индивида, освобожденного дионисийским ритмом, подобно прорастающему основному жизненному корню, вторгается жизнь иная. Эту силу представляют символические понятия: "дикая орда", эринии, фурии и прочие сходные духовные сущности. Все они соответствуют проявлению демона в его ужасающей и активной трансцендентности. На более высоком уровне находятся священные боевые и спортивные игры, а еще выше - сама война . Таким образом, мы опять возвращаемся к изначальной арийской концепции и воинской аскезе.
На пике опасности в героическом сражении признается возможность проживания такого супра-нормального опыта. Так что латинский термин "ludere" - играть роль, бороться - очевидно, содержит идею освобождения (15). Это один из многочисленных намеков на определенное свойство сражения - разрыв с ограниченностью личности, эвокация свободных сил, спрятанных в глубине. Здесь можно усмотреть основополагающий принцип третьей взаимосвязи: демоны, боги очага, как индивидуализирующее "Я", идентичны не только фуриям, эриниям и другим свободным дионисийским сущностям, которые, со своей стороны, имеют много общих черт с жаждой смерти; они имеют также схожее значение в связи с девами, которые в сражении ведут героев в атаку, с Валькириями и фраваши. Так, например, фраваши описываются в священных текстах как "ужасные, всесильные", "те, кто прислушиваются и даруют победу тем, кто их призывает", или, говоря точнее - тому, кто их вызывает из глубины самого себя .
Отсюда рукой подать до последней аналогии. Те же самые воинственные сущности арийской традиции получают, в конечном счете, статус богинь войны; такая метаморфоза указывает на счастливое завершение переживания внутреннего опыта. Демон или двойник олицетворяет глубокую супра-индивидуальную мощь в своем скрытом по отношению к обычному сознанию состоянии. Таким же образом фурии и эринии олицетворяют освобождение из цепей и демоническое вторжение - а богини смерти, Валькирии, фраваши и т.д. связаны с теми же ситуациями, возможными в ходе героического сражения. Точно так же богиня Победы является выражением триумфа "Я" над этими силами, победоносное стремление преодолеть опасность, таящуюся в экстазе и сверх-персональных формах разрушения, опасность, всегда скрытую за яростным моментом великого дионисийского действия, а также действия героического. Это импульс к поистине сверх-персональному духовному состоянию, дарующему герою свободу, бессмертие, внутреннюю непобедимость выражен в формуле "превратить два в одно" (речь идет о двух составляющих человеческой сущности). Здесь описывается результат такого синтеза в рамках мифического мировосприятия.
Перейдем теперь к доминантному значению этих примордиальных героических традиций, т.е. к мистической концепции победы. Основной предпосылкой здесь является признание действенного соответствия между физическим и метафизическим, между видимым и невидимым, осознаваемого там, где действия духа являют супра-индивидуальные черты и выражаются через реальные действия и факты. Духовная реализация на такой основе становится тайной душой определенных истинно воинских подвигов, чьим высшим выражением является сама победа. В этом случае все материальные аспекты военной победы становятся выражением действия духа, которое привело к победе, точкой соединения внешнего и внутреннего. Победа становится подобной видимому знаку посвящения в мистическое возрождение, произошедшее в самом себе. Фурии и Смерть, которым воин бросил вызов материально на поле брани, противостоят ему также и внутренне, скорее в духовном плане, в форме грозного вторжения глубинных сил собственной личности. Если ему удастся одолеть их, победа будет за ним.
В этой связи объясняется также почему каждая победа приобретает особый священный смысл в мире Традиции. Именно поэтому опытный военачальник, завоевавший славу на полях сражений, чувствовал присутствие и переживал опыт преобразующей его мистической силы. Глубокий сверх-земной смысл, рождающийся из славы и героической "божественности" победителя, становится таким образом более понятным; этим же и объяснется, что древняя римская традиция победы имеет скорее священные, чем военные черты: повторяющаяся символика древних арийских традиций богинь Победы, валькирий и иных подобных сущностей, которые ведут на "небо" душу воина, подобного дорическому Гераклу, принимающего от богини победы Ники венец, который введет его в круг олимпийских бессмертных. Этот символ предстает теперь в совершенно ином свете, и становится ясно, что расхожая точка зрения, что, дескать, все это лишь "поэзия", риторика и басни, является совершенно неверной и поверхностной.
Современная мистическая теология учит, что во славе совершается освящающее духовное преображение; поэтому во всей христианской иконографии вокруг головы святых и мучеников изображается нимб славы. Все указывает на то, что речь идет о наследии, хотя и очень оскудевшем, наших самых высоких героических традиций. И в самом деле, арио-иранская традиция говорит о небесном огне Хварено , который символизировал славу и который нисходил на царей и подлинных вождей, делая их бессмертными и позволяя, таким образом, становится воплощенным свидетельством победы… Древняя царская корона с лучами как раз и символизировала славу, пылающую подобно солнечному и небесному огню. Свет, солнечное великолепие, слава, победа, божественная царственность - эти образы находились в центре арийского космоса и были тесно связаны друг с другом - и не в качестве абстракции или выдумки, а как ясное выражение совершенно реальных сил и сфер. В данном контексте мистическая доктрина борьбы и победы представляет собой светлую вершину нашей общей концепции действия в традиционном смысле.

Эта традиционная концепция сегодня снова взывает к нам. И мы в состоянии понять ее - конечно при условии, что дистанцируемся от ее внешних или обусловленных временем проявлений. Сейчас, как и раньше, необходимо победить духовную усталость и анемию, порожденную либо упрощенными абстрактными умозаключениями, либо жалкими благочестивыми сантиментами, и таким образом преодолеть материалистическую дегенерацию действия. Что лучше может подойти для достижения этой цели, как не вышеупомянутые идеалы арийской древности?
Но это еще далеко не все. За последние годы материальное и духовное напряжение достигло на Западе такой степени компрессии, что его можно преодолеть только путем борьбы. В современную эпоху, в условиях военного времени это напряжение необходимо контролировать и преобразовать в динамику новой цивилизации, и не только посредством абстрактных идей, общих допущений и уже известных, хотя и неосознанных мифов. Сегодня, чтобы над руинами поверженного и проклятого мира для Европы занялась заря новой эпохи, требуется гораздо более глубокое и существенное действие.
Однако в этой перспективе многое будет зависеть от того, какую форму индивид придаст боевому опыту: т.е. сумеет ли он подняться до уровня героизма и самопожертвования, как личного катарсиса, как средства освобождения и внутреннего пробуждения. И не только для окончательного и триумфального выхода из перипетий нынешнего бурного периода, но также и для придания формы и смысла тому порядку, который установит победа. Эта задача наших бойцов - внутренняя, невидимая, лишенная красивых жестов и высоких слов - будет иметь решающий характер. Именно в ходе самого сражения необходимо пробуждать и укреплять силу, которая, преодолевая мучения, лишения и кровь, будет способствовать новому созиданию своим новым великолепием и всемогущим миром.
Поэтому сегодня необходимо постигать действие в чистом виде на поле битвы, и не только в смысле мужеской аскезы, но также и великого очищения на пути к высшим формам жизни, представляющим ценность самих по себе; в то же время это означает, в определенном смысле, возврат к древней традиции ариев. Из глубины времен долетают до нас слова: " Жизнь - как лук, душа - как стрела, абсолютный дух - как цель, которую должна поразить стрела" . И сегодня тот, кто в бою находит себя в этом образе, сумеет выстоять там, где падут другие; он будет обладать неодолимой силой. Этот новый человек преодолеет в себе всю драму, всю темноту и весь хаос; он будет приближать наступление новых времен, начало нового развития… Этот героизм лучших, согласно определению изначальной арийской традиции, может на самом деле приобрести пробуждающую функцию ; т.е. функцию восстановления контакта, утерянного за много веков, между миром и сверх-миром. Тогда сражение перестанет быть всего лишь ужасной большой бойней, не обретет характер отчаянной безысходности, вызванной жаждой власти, но превратится в доказательство права и миссии великого народа. В этом случае состояние мира не будет означать погружение в каждодневную обывательскую тьму или удаление от духовного напряжения борьбы, но напротив - реализацию такого напряжения.
Именно ради этого сегодня мы вновь хотим обрести веру наших предков, прекрасно выраженную в следующих словах: "Кровь героев священнее чернил мудрецов и молитв верующих". Именно эта идея лежит в основе традиционной концепции, в соответствии с которой в "священной войне" в гораздо большей степени задействованы не люди, а изначальные мистические силы расы. Это они, эти первозданные силы, создают мировые империи и даруют человеку "победоносный мир".